Междисциплинарный центр реабилитации Дети     Москва, Электрический переулок, д. 3/10, строение 1.   Карта проезда   +7 (495) 191-00-85



Восстановление детей с ДЦП – дело родителей, а не только врачей и реабилитологов

Интервью Анны Куприной

В один прекрасный мартовский день я пригласила побеседовать Евгения Глаголева – руководителя проектов благотворительного фонда «Клуб добряков» и отца ребенка с тяжелым заболеванием, и Александру Славянскую – основателя благотворительного фонда «Счастливый мир» и коммерческого директора Междисциплинарного центра реабилитации, который, к тому же, является одним из спонсоров проекта «Клуба добряков» «Невидимые». Мы проговорили два с лишним часа на самые разные животрепещущие темы. Как устроена помощь людям с ДЦП в России и почему большинство наших реабилитационных центров по сути ими не являются? Почему многие семьи стремятся ехать на реабилитацию за границу и что их там ждет? Какова роль родителей в процессе восстановления детей с таким диагнозом? Почему без четких целей в реабилитации ничего не получится? Почему социализация и дружелюбная среда не менее важны, чем лечение и реабилитация? Какую помощь родители особых детей могут получить в «МЦР-Дети»? А еще Евгений рассказал о проектах «Клуба добряков» и о том, как отдельно взятый благотворительный фонд стал уникальным «народным вече», где помогать другим удобно и приятно.

Евгений Глаголев.jpg 9617.jpg

- Евгений, вы и руководитель проектов благотворительного фонда, и отец особого ребенка. Вам часто приходится общаться с самыми разными людьми и семьями. К тому же, недавно вы были модератором на публичных слушаниях «ДЦП до и после 18». Какие, на ваш взгляд, основные проблемы в этой сфере? С какими сложностями сталкиваются семьи, где есть ребенок с ДЦП?

 - Есть проблемы с выявлением заболевания, с информированием родителей, с выбором реабилитации – никто не понимает, как, почему и что надо делать. Зачастую диагноз ставят несвоевременно, советуя родителям подождать до года. Или диагноз ставят, но не говорят, что делать дальше. Проблема, возможно, в неграмотности врачей, особенно первичного звена. Иногда стратегия ожидания бывает оправдана, потому что многим родителям свойственна повышенная тревожность, но грамотный врач должен понять, где она, а где – реальная проблема и нужно внимательнее обследовать ребенка.

- А что из себя представляют государственные программы реабилитации?

- ЛФК, массаж и электрофорез. Последнее вообще совершенно не доказанная методика и непонятно, зачем она нужна. По сути – это все не реабилитация. Еще есть поездки в санатории, лечение грязями. А вот звена социализации у нас на государственном уровне вообще нет. Никто не думает о том, как ребенок будет общаться, выходить в общественные места, как он будет реагировать, если кто-то станет показывать на него пальцем. С родителями тоже никто не работает, и это огромное упущение. Качество государство считает по количеству коек или оказанных массажей, а не по достигнутым результатам в виде улучшения состояния и уровня жизни.

- Если родитель действительно хочет помочь своему ребенку, куда ему обращаться? Как этот процесс организован сейчас?

- Для меня это сложный вопрос. Невролог может направить на обследование, а после постановки диагноза направляют на как бы абилитацию*. После того, как становится ясно, что это не помогает, родители начинают искать другие варианты и узнают, что есть платные центры в России и за рубежом, масса методик. Походив по разным клиникам, люди понимают, что что-то не так и надо ехать за границу, где ждет дружелюбная среда, хороший сервис и отношение, как к равному партнеру. В европейской культуре никто не шарахается от необычных детей, можно спокойно быть на улице и в общественных пространствах, всё приспособлено для инвалидов. В России аналогов этому практически нет. То, что есть – очень локальное и с маленьким охватом. Тот же МЦР – сколько он может принять людей в год? Это капля в море по сравнению с огромной потребностью.

- А чем родителей не устраивают российские реабилитационные центры?

- Очень низким уровнем клиентоориентированности. Во многих местах нет элементарных условий для инвалидов, коляску нужно поднимать по ступенькам, потом сидеть в толпе, в коридоре в очереди. Я видел такое во многих городах. Но о каждом центре всегда есть негативные и позитивные отзывы. Просто в ДЦП так много недообследованности, что в одних случаях получить результат легко, в других – очень сложно. Некоторые родители говорят: если вы не можете сделать моего ребенка таким, как все, значит вы плохие и неграмотные специалисты. А вот в Китае, я слышал, все могут. Самое главное, что кто-то едет в Китай и получает там результат, ребенок начинает ходить.

- Александра, а что вы можете рассказать о российских центрах реабилитации? Вы бывали во многих, знаете, как все устроено.

 - Я всегда избегаю критики в адрес конкурентов, но есть вопиющие случаи, в частности, в нескольких подмосковных центрах. Директор одного из них с большой гордостью рассказывал нам, что создатель их методики – человек вообще без медицинского образования, который никогда ничего о медицине не слышал. И несмотря на отсутствие какой-либо доказательной базы и недоверие медицинского сообщества, они эту методику применяют. Я даже не знаю, как это прокомментировать. Можно изобретать что угодно, но не экспериментировать с жизнями людей, ставя их под угрозу.

К сожалению, у нас до сих пор не создано нормальной системы оценки применяемых методов реабилитации, поэтому качество услуг большинства центров крайне низкое. Реабилитационным центром для детей можно назвать все, что угодно. Я много общаюсь с родителями детей с ДЦП. Есть кабинеты, расположенные в торговых центрах, очереди в которые родители с детьми ждут на пожарной лестнице. Это кошмар.

- Действительно ли альтернатива российским центрам – поездки в Китай?

Александра: Что касается Китая и почему там детей ставят на ноги. Причина – плохая диагностика в России. ДЦП и аутизм сейчас ставят многим детям, хотя у многих этих проблем нет. В фонде «Счастливый мир» мы быстро отказались от практики отправки детей в Китай. Ребенку там проводят курс и он действительно встает. 2 месяца он бегает, а потом ложится. Ему снова делают курс и он еще 2 месяца бегает. Это что-то похожее на WalkAide – приспособление, изобретенное американцами, основанное на электростимуляции, когда на парализованную или спастическую ногу надевается оборудование, с которым ты делаешь шаг, устройство дает разряд тока, ты делаешь второй шаг и т.д. В Китае же это некая методика, которую надо повторять в течение всей жизни, чтобы двигаться. Не уверена, что это хороший способ реабилитации.

Евгений: Одни из героев проекта «Невидимые», которых мы снимали, продали квартиру, уехали в Китай и поставили ребенка на ноги, он стал ходить. В России и других странах на нем поставили крест. Я понимаю, что это все комплекс каких-то нюансов: неумения правильно поставить диагноз, оценить уровень физического состояния и предложить грамотный подход к реабилитации, абилитации, социализации и пр. Но общая тенденция такая: люди стремятся реабилитироваться за границей, и не только из-за результатов, но из-за принципиально другого отношения к ним.

В «Клубе добряков» мы сейчас занимаемся фотопроектом «Невидимые» как раз для того, чтобы дружелюбная среда, которую мы видим на Западе или в Израиле, стала постепенно нормой и в России. Мы хотим, чтобы к людям с особенностями относились также, как ко всем остальным, и чтобы их жизнь в обществе стала более радостной и легкой.

- Действительно, ваш проект «Невидимые» прогремел в последнее время – аналогов ему я не знаю. Расскажите поподробнее о «Клубе добряков», о «Невидимых» и других ваших проектах.

- «Клуб добряков» – это не типичный благотворительный фонд, а сообщество единомышленников и волонтеров, созданное в первую очередь для того, чтобы людям было комфортно помогать другим. Когда я встречаюсь с людьми, они говорят мне: мы чувствуем, что находимся в какой-то общности, где помогут и поддержат. Взаимодействие людей происходит без координации со стороны Клуба, эту форму общения я бы назвал своеобразным народным вече. Очень помогают чаты в вотсапе, где люди сами объединяются по темам, городам. Волонтеры придумывают и реализуют разные проекты без привязки к определенной тематике. Есть группы, где люди делятся полезными контактами и помогают друг другу найти хороших специалистов: от маникюра до врача узкой специальности. Есть те, где помогают нуждающимся и т.д. Благодаря сарафанному радио нас уже хорошо знают в регионах. А еще есть якорные проекты.

- Что это за проекты?

- «Коробка храбрости» в больницах с небольшими подарками для детей после процедур. Сейчас охват – больше 30 городов, 60 больниц. Люди сами приносят игрушки, и из них формируются коробки. В прошлом году мы запустили акцию «50 рублей не мелочь», в ней приняло участие огромное количество людей, и на собранные деньги мы помогли вне очереди 18 подопечным. Когда люди видят результат, они говорят: вау, как круто, я всего 50 рублей перевел, а помогли целым 18 людям – кому на операцию, кому на реабилитацию и пр. Еще один проект, «Уроки доброты» в школах, действует в 20 городах, и география расширяется. Еще есть «Дни красоты», дни рождения в больницах для детей. Всего сейчас порядка 19 таких проектов.

Также у нас есть адресная помощь и целевые сборы. Мы не ведем одновременно несколько сборов – только один, причем крупный. Мы считаем, что лучше закрыть один сбор и только потом браться за второй, чем давать возможность выбора помочь нескольким людям сразу. Так быстрее собрать деньги.

- Давайте теперь поговорим о «Невидимых» – что это за фотопроект и кого вы снимаете?

- Фотопроект «Невидимые» – о семьях, где есть дети с особенностями развития. К нам приходят люди, готовые раскрыться – рассказать о себе, быть принятыми миром. Знаете, я заметил, что есть от 1 до 5 % людей, обладающих высокой степенью жизнестойкости. Это люди, которые, попадая в непростую ситуацию, сохраняют оптимизм, ищут плюсы и выходы, даже если объективно ситуация тяжелейшая. С такими людьми я встретился благодаря «Невидимым». 

Сейчас сьемки проходят в 6 городах и летом-осенью мы планируем провести выставки. В рамках проекта мы хотим показать людей обычными, такими, какие они есть, рассказать об их жизни и эмоциях. Сейчас мы снимали в 3 городах – Питере, Челябинске и Волгограде. Впереди у нас Ростов, Краснодар и Казань.

EKA_0201_чб.jpg Гриша.jpg

- Александра, почему МЦР в качестве спонсора поддерживает проект «Невидимые»?

- Мы помогаем этому проекту частичным финансированием по двум причинам: во-первых, это очень сильный инструмент для изменения сознания людей, а во вторых, это круто и красиво. Это искусство, вызывающее восхищение. И такие проекты действительно могут помочь в создании той самой благоприятной среды в России, которой сейчас так не хватает. Инвалиды, дети с особенностями – не какие-то другие, и их не надо избегать, как прокаженных. Они точно такие же члены общества, которым необходимо нормальное, теплое отношение и условия для хорошей жизни. «Невидимые» дают возможность людям почувствовать себя на месте человека с ДЦП или его родителя. Это меняет мировоззрение. Недавно я была свидетелем психологического тренинга, призванного изменить отношение чиновников к старикам из домов престарелых. Осознать на собственной шкуре, каково это – быть не таким, как все, немощным или больным – очень сильный инструмент.

- Как все-таки привлечь внимание государства и общества к проблемам таких людей, в том числе с диагнозом ДЦП, чтобы дружественная среда сформировалась не через 15-20 лет, а в самом ближайшем будущем? 

Евгений: Надо рассказывать истории людей в позитивном ключе. Нет смысла ругать чиновников, можно попытаться донести до них нужную информацию. То есть проблема не в том, что государство плохое, а в том, что есть конкретный Миша, который не может получить помощь, потому что нет того-то и того-то. Давайте это сделаем. В Волгограде меня удивили женщины с похожими историями. У них дети с синдромом Дауна, и обе добились того, чтобы их дети обучались в обычной школе, правда, разными способами. Одна уволила директора, который сказал ей, что таких детей никогда не будет в его школе. Другая, наоборот, со всеми дружит и ищет способы добиться своего мирными путями. Эти родители продвинули в Волгограде инклюзивное образование. Мне кажется очень важным показать людям, что такие позитивные примеры есть, что мир и свое отношение к проблеме можно менять.

Александра: Привлечь внимание к ДЦП сложнее, чем к проблемам паллиатива или детского рака, когда есть очень сильная мотивация: если ты делаешь что-то хорошее, то ты – победитель смерти. В случае онкологии, например, ребенок может выздороветь. Если помогаешь паллиативному ребенку, то ты победитель страдания. То есть это такая борьба с Молохом, а Молоха победить приятно, ты – герой в своих глазах. Когда мы говорим о том, что надо помочь детям с ДЦП для того, чтобы они могли свободно ходить по улицам, нет никакого Молоха. Непонятно, кого тут побеждать.

 Евгений: Давайте зайдем с другой стороны. Можно показать Ивана Бакаидова, по внешности которого обычный человек никогда не догадается о его возможностях и талантах, но узнав Ивана поближе, становится ясно, насколько высок его интеллектуальный уровень.

Такие ребята, как Иван, несмотря на внешние необычные проявления, могут быть успешны. Среди людей с ДЦП есть профессора, люди с несколькими образованиями, преподаватели, программисты, спортсмены. Надо вытаскивать на свет эти положительные истории. Если создать условия, то человек добьется многого. Ивану повезло с родителями, повезло попасть в программу, где ему были поставлены правильные цели. К сожалению, так везет немногим.

3912.jpg 3910.jpg

- Практически все взрослые люди с ДЦП на публичных слушаниях «ДЦП до и после 18» жаловались на то, что они никому не нужны, центры реабилитации в них не заинтересованы, на первом месте стоят инсульты и травмы, а ДЦП – не приоритет. Действительно ли такая проблема существует?

Александра: Реабилитационные центры берут всех, кто может заплатить, независимо от проблемы. Никаких предпочтений нет. С ДЦП есть две сложности. Первая: как бы цинично это ни звучало – эти люди не платежеспособны. И вторая проблема – ДЦПшнику очень трудно поставить цель. Когда приходит человек после инсульта, у него есть какая-то сложившаяся социальная история: семья, карьера, интересы, и у него достаточно четко складываются цели – либо вернуться к тому, что было, либо построить новую реальность с сопоставимыми возможностями, которая не ухудшит его качество жизни.

Когда приходит человек с ДЦП, он обычно не ставит никаких задач. Нет ориентира, к которому он хотел бы приблизиться или вернуться. Людей, которые ставят четкие задачи, понимают, что им нужно – не более 5 %, с той самой повышенной жизнестойкостью. Остальные же на вопрос «что вы планируете получить в результате реабилитации?», могут ответить: я планирую, что мне станет получше. Но что такое «получше»?

У нас был на реабилитации парень с ДЦП, у которого была четкая цель. У него было высшее образование, он был социально активен, и он хотел иметь возможность ухаживать за девушками, но его смущало, что в кафе он не может донести чашки с кофе, не облив кого-то по дороге. Мы реализовали для него эту цель.

Есть другой тип пациентов, которые ставят нереализуемые цели. Например, он хочет бегать, прыгать, хотя у него судорожный синдром и бегать он не сможет. Или хочет научиться быстро говорить, а это невозможно в принципе в силу каких-то физических причин, нервной деятельности и т.д. Люди обижаются: раз вы мне не можете этого дать, вы плохой центр. Есть те, кто постоянно ездят из центра в центр с некоей декларируемой надеждой, что когда-нибудь они станут обычными людьми.

Евгений: А государство после 18 лет может предложить только санаторно-курортное лечение. Отвезти человека куда-нибудь в пансионат, где происходит тусовка. Там они общаются, заводят отношения. То есть это социализация, которая почему-то у нас подается как реабилитация.

Александра: По-хорошему больше ничего и не нужно. Если у человека нет конкретных целей, то остается только социализация.

Евгений: Не соглашусь. Им нужна помощь в постановке целей. И многие люди занимаются для профилактики, чтобы у них не было ухудшений.

Александра: Да, но это тоже не реабилитация. Есть фитнес, есть социализация. Чтобы сохранить свое состояние, можно ходить в спортзал или заниматься с тренером. Есть еще один момент. Я общалась с израильскими коллегами о том, как там реабилитируют ДЦП. Они говорят, что до тех пор, пока можно поставить цель, качественно меняющую состояние человека, например: он не говорил – он заговорил, или говорил очень плохо – начал говорить хорошо, не ходил – пошел, это оплачивает государство. Но если качественное состояние человека изменить нельзя, а он хочет , например, нормально носить чашку с кофе своей девушке, то он может заниматься за свои деньги в частном порядке. Поэтому я бы не стала так уж сильно ругать наше государство, говоря, что оно плохо относится к людям с ДЦП. По сути, после 18 лет оно дает им то, что им действительно надо давать – ЛФК и различные программы типа санаторных.

Проблема, как мне кажется, не в том, что происходит после 18, а в том, что происходит в детстве. По идее, к тому моменту, как у человека появится тусовка, санаторий и фитнес, он уже должен быть доведен до определенного физического состояния – максимально, насколько это возможно в его случае, и он должен быть максимально социализирован. Тогда после 18 не будет никакой катастрофы. А у нас к 18 годам приходят часто в ортезах и насмерть замученными физической реабилитацией, при этом социализации нет. Поэтому люди недовольны.

- А реабилитолог может помочь определить цели, поставить их?

Александра: Иван Бакаидов после публичных слушаний написал очень хороший пост в том числе о том, что никому не нужно ходить, чтобы просто ходить. Ходить нужно, чтобы прийти куда-то. Никому не нужно двигать руками просто для того, чтобы делать хаотичные движения. Этими руками надо делать что-то конкретное. Поэтому очень важно, чтобы человек понимал, что он хочет и что ему для этого нужно. Реабилитолог не может придумать цели за пациента. Мы смотрим физическое состояние человека и говорим: ты можешь научиться высоко поднимать ногу. Но зачем ее нужно поднимать? И нужно ли вообще?

Евгений: Но бывает же так, что человек приходит и говорит: я хочу ходить, как все. А реабилитолог может сказать ему: знаешь, в твоем состоянии это невозможно, но ты можешь научиться доходить самостоятельно до туалета и обратно, и тем самым он поможет сформулировать цель. Иногда человек очень смутно понимает, что он хочет, и не знает своих возможностей, и нужно помочь ему разными наводящими вопросами определить истинную цель.

Александра: Собственно, мы так и работаем. Прием реабилитолога длится в среднем 3 часа и большую часть из этих 3 часов составляет как раз прояснение целей и понимание того, насколько цели человека совпадают с его физическими возможностями. Есть 2 шкалы. Первая – это множество тестов, определяющих физическое состояние, и вторая – это шкала измерения качества жизни. Что для человека является критерием качества жизни? Без чего он будет чувствовать себя плохо или с чем, наоборот, хорошо?

- Как должна выглядеть помощь детям с ДЦП и как это происходит в МЦР-Дети?

- Я как-то беседовала с Георгием Малковым, продюсером фильма «Временные трудности», о судьбе одного из наших пациентов со схожим диагнозом. Он сказал одну вещь, которая меня поразила. Для него это фильм об умении родителя действовать последовательно и системно, тем самым принося пользу ребенку. И действительно, ведь абилитация ребенка с ДЦП – это не только вопрос врачей и педагогов, а дело родителей. Во всем мире абилитация так и ведется: есть курсы, которые можно получить в рамках реабилитационного центра, но эти курсы направлены, прежде всего, на обучение родителей, которое составляет 70% от всей работы врачей и реабилитологов при решении проблем ДЦП. Как и чем заниматься с ребенком? Насколько часто его надо показывать врачам? Нужно ли ему ходить к логопеду и что делать с логопедом? В какие сроки и какие навыки он должен получить? В какой момент надо начать готовить ребенка к школе и как? Как обсуждать его сексуальные потребности? При ДЦП речь не идет о реабилитации. Приставка «ре» предполагает, что ты куда-то возвращаешься. Тут идет речь об абилитации, обучении ребенка определенным вещам, направленным на его социализацию в рамках его возможностей. И это никто, кроме родителей, делать не может, потому что это воспитание и образ жизни.

IMG_5798.jpg IMG_5722.jpg

- Люди с ДЦП действительно говорят, что короткие курсы реабилитации им не очень помогают и не особо интересуют. А если бы было длительное сопровождение и обучение и родителей, и взрослых, это было бы полезно.

Александра: В Израиле все так и построено. Это касается и аутичных детей, и ДЦП. Но большинство родителей в России не готовы за это платить. Если нет государственной системы такой помощи, мы опять упираемся в экономику. Отвлекусь от ДЦП. Мы говорим родителям аутистов: приезжайте к нам, поживите в Москве 2-3 недели, мы все это время будем заниматься с вашим ребенком и обучать вас занятиям с ним, потом вы поедете домой и будете заниматься сами по нашей программе. Раз в неделю у вас будет скайп-сессия с куратором, на которой вы будете обсуждать успехи и проблемы, что вы делали и каков был результат, куратор даст свои рекомендации. Через полгода вы возвращаетесь к нам. Потом вам нужно приезжать к нам раз в год, чтобы мы могли лично корректировать программу. Можно работать и дистанционно, если приезжать нет возможности. Основной момент – это обучение вас работе и жизни с вашим ребенком и дальше – кураторство. Мамы делают круглые глаза: «Вы что, хотите, чтобы я это делала? Я каждый день должна с ним заниматься? И вы еще хотите, чтобы я за это платила?? Да вы издеваетесь».

Евгений: На самом деле у родителей особых детей действительно часто нет физических и моральных ресурсов заниматься с ребенком. Бывает такая степень истощения, когда гораздо проще предоставить все посторонним людям.

Александра: Мы готовы работать с семьями, которые абилитируют ребенка, четко ставя цели и отслеживая динамику, потому что, если честно, мне очень жалко детей. Вопрос в том, насколько реабилитация системна. Когда я вижу несчастного ребенка, у которого тут Войта, там ему подрезали сухожилия, потом повезли к дельфинам, а потом надели ненужные ортезы, в которых он мучается, как в кандалах, а затем повезли к собакам – мне кажется, что это просто издевательство, и в своем мире я не готова это поддерживать.

- И все-таки: в МЦР могут прийти родители с запросом на длительное сопровождение? Здесь их научат, дадут рекомендации и будут отслеживать их судьбу? Какие у вас есть программы?

Александра: Разумеется, если приходят родители и говорят, что им нужны занятия с ребенком, мы всему научим и будем курировать на расстоянии (если люди из других городов) или очно. Если же ребенок в Москве, он может приходить к нам на курсы «Я открываю мир», цель которых – социализация. Мы водим детей в театры, музеи, на развлекательные мероприятия, курсы профориентирования, где у ребенка есть возможность попробовать несколько профессий, в торговые центры и т.д., наши специалисты занимаются с ними в центре, они общаются друг с другом. Также ребенок может посещать нашу школу живописи. И если ребенок не тяжелый и не сидит в инвалидной коляске, мы готовы забирать его на 2-4 недели в летний лагерь, давая родителям шанс отдохнуть.

Евгений: За длительными курсами – доступными и рядом с домом – будущее. Это то, что должно, конечно, сделать государство. Чтобы люди были под постоянным патронажем – их надо направлять, отслеживать динамику, корректировать и т.д. При этом я общался с чиновниками – они все прекрасно понимают, как должно быть – они были за рубежом, все видели и все знают. Но видимо их знания расходятся с целями.

- Как часто в МЦР приходят дети с неправильными диагнозами или у которых что-то упущено?

- Таких детей 7 из 10. Особенно это касается аутистов. У ребенка стоит диагноз аутизм, а там могут быть особенности характера или задержка психического развития, или шизофрения или что-то еще. Начинаешь ребенка правильно лечить, и оказывается, что он не аутист.

Что касается ДЦП, здесь вопрос скорее не диагноза, а неправильно подобранного лечения. И если заниматься с ребенком по-другому, будет результат.

* Абилитация – комплекс мер, направленных на адаптацию человека к жизни в обществе.

Когда мы закончили беседовать, я поняла очень важную вещь: проблемы людей с ДЦП могут быть очень тяжелыми, но многие из них – от незнания, недостатка информации и неправильной стратегии поведения. Крупное рекламное агентство Leo Burnett, чьи представители были на публичных слушаниях, посвященных ДЦП, предложило создать портал в интернете, посвященный ДЦП, призванный дать максимум информации родителям, взрослым с этим диагнозом, да и всем остальным. Такой портал, кто бы его ни создал, может работать как маршрутизатор: когда обращаться к врачам? Куда идти в первую очередь? Что нужно ребенку с ДЦП? Как с ним заниматься? Как его социализировать? Какие методики реабилитации являются доказанными и эффективными? В какие медицинские учреждения обращаться (а куда не стоит)? Что дает государство и как этим воспользоваться? Одновременно такой ресурс может привлечь внимание государства и общества к проблемам людей с ДЦП и способствовать созданию такой среды, в которой людям с ограниченными возможностями будет комфортно. А пока нам остается говорить об этом и делать то, что зависит от нас. Александра Славянская открыла уникальный центр реабилитации, где можно получить помощь абсолютно как на Западе, где дадут четкий план действий, и, что не менее важно, где создана атмосфера тепла и понимания. Евгений Глаголев делает потрясающий проект «Невидимые», чтобы показать, как дети с особенностями нуждаются в любви и нормальном детстве. Женщины из Волгограда «пробили» инклюзивное образование. Мы не беспомощны.


Запишитесь на прием
Введите ваше имя
Введите ваш телефон
Мы перезвоним в течение 30 минут и обсудим удобное для Вас время консультации в «МЦР Дети»